Пошлость обличения пошлости

0
1604

Считается, что в  России принято много говорить о пошлости, что у нас имеется практика непрерывного  разоблачения этой пошлости и  что само это осуждение пошлости  рождает брезгливое  к ней отношение,   неминуемо возводимое  в итоге  в квадрат пошлости.

И вот отсюда  культуролог  Михаил Эпштейн задается вопросом:  отчего же в России пошлость ходит по кругу и тот, кто упорнее  всех обличает ее, оказывается пошлее вдвойне?

Он, ссылаясь на стих  журналиста  Дмитрия Быкова,  представляет нам что-то вроде  ключа  к определению пошлости. Это, когда  “вкус уныл, а пафос беспределен!”

При этом предлагается вспомнить про пафосность, повышенную эмоциональность и категоричную оценочность высказываний наших политиков.   Кто помнить, тот знает, что особенно в советскую эпоху  лексические значения слов неразрывно срастались с экспрессивными  и оценочными. Какие-то вполне нейтральные слова  возбуждали  в ком-то энтузиазм и горячую веру, а какие-то – презрение и вражду.

То есть, выходит, как и для подопытных собак Павлова, слова для людей   становятся сигналами для определенных действий и отношений. Вот  такая запрограммированность поведения, такая непривязанность  к фактам и  почти слепое предпочтение ощущений значениям слов и предстают для нас как проявление пошлости.

Михаил Эпштейн детально обозначает, что  «пошлость – это претензия на нечто большее, чем знание и описание вещей, это прокламация некоей сверхистины, это глубокомыслие, глубокочувствие, глубокодушие на мелких местах».   Далее со ссылкой на слова  В. Набокова: “пошлость — это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность”.  И самый  типичный знак  пошлости, по мнению Михаила Эпштейна, –  восклицательный знак, который, кстати, нигде в мире не употребляют столько, как в России.

И речь  здесь  не только о, по сути,  подавленной этим знаком  публицистике. Восклицание, по его мнению,  в нашем обществе внедрено в каждый публичный жест,  и такая рождающаяся на этой основе вся из себя патетичная с признаками вдохновения  пошлость,  как считает журналист,   стала стилем нашей  общественной жизни.

Прежде всего, согласимся с тем, что  нет ничего удивительного в том, что  «вдохновение чревато пошлостью даже больше, чем смиренный здравый смысл». Пошлость, как  отмечает журналист,  «бывает плоская – и величественная; пресная – и пьяная».

По идее, как он еще детализирует, всякая пошлость – «это претензия на “сверх”, это преувеличение  “всего хорошего”: красоты, ума, добра, чувства, величия». Это, надо согласиться,  еще и эстетство, умничание, морализм по всем этим  поводам,  а также излишняя сентиментальность, мессианство. К примеру, то, что  называем плоской и пресной пошлостью,  на самом деле,  выпирает из  таких фраз, как  “лебедь горделиво выгибает свою изящную шею”  или  “клянемся свергнуть гнет кровавого деспотизма”.

Но и   пошлость, исходящая  от  якобы вдохновенного напряга,   имеет  ту же природу,  когда  «слова и мысли выходят из-под контроля разума», когда в  состоянии чрезвычайности не в меру  опьяняешься высоким и прекрасным. Разве  что, действительно,   здесь грань между пошлым и  выразительным гораздо более зыбкая, как, к примеру,   выражаясь словами блоковской “Незнакомки”, один шаг от “in vino veritas” до “очей синих и бездонных”.

И вот этого вдохновения, большей частью пьяного, как обращает наше внимание Михаил Эпштейн, очень много в общественной жизни России. Примечательным он видит, что  «сам Д. Быков, борясь с пошлостью,  настаивает, что в России невозможна ни культурная середина, ни средний класс – только полное величие или полное ничтожество».

Он считает, что  “Россия – единственная страна в мире, которая может быть либо великой, либо никакой». Тот есть, другие страны могут заниматься мелкими делами, Россия – нет. Потому  у нас и не выживает средний человек или класс.  «В России выживает, – как выразился журналист, –  «либо подонок, равного которому нельзя отыскать, настоящий злодей, – либо гений”.

Эпштейн еще раз делает акцент на том, что не нужно наше во многом убогое положение в обществе связывать  с недостижением нами неких непременно  достойных нас высот величия. Именно  в  этой претензии  на  наибольшее,    стремлении   к непременно великому без никакого серединного он и видит проявление пошлости. Как наши предки  стремились непременно раздуть мировой пожар, так и  «новым  русским» и нерусским  дельцам и чиновникам мало умеренно-буржуазных форм самоутверждения, они тоже стремятся или нахрапом прибрать к рукам все, что плохо лежит, или так же основательно  опустошить  бюджет предприятия,  министерства, ведомства,  казну республики, страны.

С этим сложно не согласиться.  Но в то, что он далее говорит, верится с большим трудом, непосильным напрягом.

Эпштейн утверждает, что в Америке и в Англии, где  он  прожил четверть века,  «практически никогда не сталкивался с явлением пошлости». «Там в этот смысловой регистр, по его мнению, –  почти ничего не попадает, хотя люди точно так же, как в России, родятся, учатся, женятся, работают, отдыхают, стареют, умирают».  Все   жизненные перипетии людей  воспринимаются «как естественная участь, достойная человека, чем бы он ни занимался, домашним хозяйством, медициной, торговлей или философией». То есть, там работает  презумпция достоинства в оценке людей, как  действует и  презумпция невинности в правосудии. В России, по его мнению, всего этого нет.  Потому рядовым  гражданам и приходится всячески, даже в мелочах  раболепствовать  перед своим начальством, чтобы угодить им, не вызвать неожиданного и неоправданного недовольства, гнева.

Далее  еще более жёстче  о том же: Россия – это место, где образуется само свойство пошлости, поскольку срединное подвергается такому гонению с обеих сторон. И по  убеждению Эпштейна,  у нас в стране, «если не удалось стать праведником, то уж лучше быть последним прохвостом, чем обывателем», это, по крайней мере,  для гражданина России, по его мнению,  видится честнее. То есть, наш человек  живет,  всячески отметая середину и, наоборот, возжелая  нижнюю или верхнюю бездну.

И,  как  закрепление этой формулы,  от которого тоже своей крайностью и категоричностью попахивает пошлятиной, Эпштейн приговорно  выводит, что  «в российской жизни есть пошлейшая претензия на что-то необычное, великое, вселенское, что, как правило, не поддается никакой реализации, да и заведомо не рассчитано на это, зато выражает себя сплошь восклицательными знаками или многозначительными многоточиями».

Как  яркий пример концентрации этой пошлейшей претензии,  Эпштейн приводит  слова А. Блока, обращенные  к ненавистному обывателю:

Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцой,

А вот у поэта – всемирный запой,

И мало ему конституций!

 

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала,-

Я верю: то Бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!

Здесь Эпштейн отмечает два типа пошлости.  Первая – это  обличение поэтом обывательского довольства женой и конституцией.  При этом культуролог  доводит до нас, что  большинству людей, встретившихся ему  в США и в Англии, при их тоже довольстве своими женами и конституциями, не свойствены  проявления пошлости самодовольного обывателя.   И это потому, что «они много работают, совершенствуются в своих профессиях, воспитывают детей, помогают бедным, несут ответственность за состояние общества».  И главное – при этом  «они не рвутся в верхние бездны и не падают в нижние».  Вот оттого в их жизни, по его мнению, не ощущается ни малейшего налета пошлости. Не могу не обратить внимание на то, что Эпштейн  взятием самых верхних нот  экспрессии и  категоричности своего анализа  тоже явно впадает в некое пошлое восприятие русской ментальности, а также  бытия граждан цивилизованного Запада.

И этим Эпштейн невольно сам становится источников  той, обозначенной им второй пошлости, которую видит у Блока, – это обличение пошлости.  Эпштейн отмечает восклицательность  Блоковских фраз. К примеру: “А вот у поэта – всемирный запой,  И мало ему конституций!”  И тут же  сам восклицает, что  «по мне так “всемирный запой” – это пошлость не меньшая, а бОльшая, чем довольство женой и конституцией.  – Гораздо более притязательная – а потому опасная и разрушительная».  И далее, не снижая градуса экспрессии,  убежденно  обличает:   «А  вслед за отвержением середины идет прямое взаимообъятие двух бездн, нижней и верхней, их трогательное единение: да, “как пес”, да, “втоптала” – зато “Бог” и “целовала!” – Это  и есть пошлость, возведенная в степень антипошлости,  пошлость воинственная, величественная, как бы романтическая, поднятая на ходули и с этой высоты взирающая на срединно-пошлый мир».

В заключение этого разговора Эпштейна о пошлости,  видится справедливым   обратить  к нему самому  его  призыв  к крайней осторожности в употреблении слова “пошлость”.  И это несмотря на то, что  в русском языке это слово  стало средством борьбы с той самой “золотой серединой”, в которой российская жизнь,  надо согласиться,  больше всего нуждается.

 

ПОДЕЛИТЬСЯ