Одолели «Гуси-лебеди»

0
731

Напоминаю читателю, что речь идёт о книгах забытых, списанных, выброшенных в прямом и переносном смысле на свалку.

 

Безусловно, не я первый об этом пишу. Буквально на днях прочитал замечательную статью Константина Мильчина «Магический соцреализм» на литературном сайте «Горький» (gorky.media).

Цитата: «О забытых книгах принято говорить в режиме сожаления: мол, sic transit. На самом деле, забвение иной книги может рассказать об окружающем мире не меньше, чем её популярность. Именно это берется доказать Константин Мильчин в рубрике под витиеватым названием «Заслуженно забытые книги, которые, однако, могут быть интересны читателю и естествоиспытателю»».

 

Думаю, у вас теперь будет серьёзное занятие в Интернете, а пока вернёмся в газету и познакомимся с выброшенной книгой «Гуси-лебеди» поэта Николая Тряпкина (1918 – 1999 гг.). Сборник стихов издан в издательстве «Московский рабочий» в 1971 году тиражом 20 000 экземпляров. Магомед Рабаданов нашёл «Гуси-лебеди»,  как и «Чашу», в техническом помещении нашего издательства. Печать, как положено, на титульном листе и 17 странице библиотеки газеты «Дагестанская правда» за номером 3893.

В издательстве я работаю не один десяток лет и, конечно, помню, как в середине 90-х в корне изменилось отношение к журналистской профессии, архивам и библиотекам. И в «МД», и в «Дагправде» было время, когда преемственность перестала быть необходимой, и вместе с накопленным опытом людей на свалку были выброшены подобные книги.

Но «жив Курилка», и в наших солёных землях живут ещё «книжные черви». В былые времена это было достаточно грубое сравнение, но ныне каждому червю мой «респект и уважуха».

Да, книга оказалась на восьмом этаже редакции «Замана», а теперь спустилась на 88 ступенек – в «МД», на тот самый этаж, где, возможно, провела свои звёздные годы. Книгу читали и стихи использовали для публикации в газете, об этом говорят карандашные пометки на листах, но это было давно и неправда.

«Второе дыхание» открылось у самой книги, одной из 20 000, гуляющих по свету, а не у поэзии Николая Тряпкина, стихи которого не нуждаются в нашей высокой оценке, они не потеряли прелести и не потускнели от времени. Как говорил автор знаменитого «Песнослова» Николай Клюев: «Знак истинной поэзии — бирюза. Чем старее она, тем глубже её голубо-зеленые омуты. На дне их самое подлинное, самое любимое, без чего не может быть русского художника, моя «Избяная Индия»».

О Клюеве вспомнил не случайно. Раннее творчество Николая Тряпкина литературные критики советского периода сопоставляют с поэзией этого олонецкого стихотворца, которого назвали апологетом «сермяжной» правды. Такое вот, понимаете, клише, которое, спустя годы, кажется нелепым.

Предисловие к изданию написано поэтом и прозаиком Василием Журавлёвым, в литературе известным под псевдонимом Журавлёв-Печёрский.

Небольшой отрывок из его статьи:

<…> Были ли для такого «зачисления» (критики записали поэта Н. Тряпкина в разряд «мужиковствующих». – М. Г.) какие-либо основания? Да, некоторые основания, безусловно, были. Когда в середине сороковых — в начале пятидесятых годов на Парнас русской советской поэзии начал взбираться колхозный счетовод Николай Тряпкин, то одновременно с лучшими, вполне «своими» стихами он за собой поволок и таратайку, переполненную своеобразным реквизитом — знаками поисков некоего библейски-колхозного нового Назарета, омываемого водами легендарно-священной реки Иордан.

Что было, то было, и от этого никуда не уйдешь. Но…

Для Николая Клюева поиски своей «Избяной Индии» являлись делом почти безысходным. Без такого поиска ему было бы непосильно, с его пристрастием к смакованию вещей, изобразить тот замкнутый мирок крестьянина-единоличника, заимевшего наконец по воле Советской власти не только  свое  поле,  но  и   свой крепко сколоченный домок с подворьем, заполненным личнособственной живностью и инвентариком, включая знаменитый по тем временам саксонский плужок и жатку нe менее знаменитой иностранной фирмы «Мак-Кормик».

Николай же Тряпкин, со всем порывом молодой опрометчивости заскочив на клюевскую поэтическую кочку, с самого начала где-то в подспудии понимал, что кругозор с этой кочки не столь уж и велик и что жизненные пути тщеславного «ладожского дьячка» и колхозного счетовода из Московской области мало в чём совпадают. Однако с облюбованного шестка слетать на грешную землю зело не хотелось, и наш поэт, видимо, не столько по разуму, сколько из-за наследственного мужичьего упрямства ещё некоторое время продолжал стоять на своем <…>

В «Гуси-лебеди» вошли три цикла стихов с названиями: «Излуки», «Сполохи» и «Золотой перстень». Три главы живой поэзии, которую я теперь никогда не спутаю с клюевской и любой другой. Описательность, или, как говорят художники, тщательная деталировка, у Тряпкина настолько объёмна, что образы, заложенные в строки, встают во весь рост. Даже не зная ничего о событиях прошлого, прикоснувшись к поэзии Тряпкина, можно писать живописные полотна. Для меня остаётся загадкой наивность людей, прошедших через голод, репрессии, войну. Сын крестьянина-столяра, которому пришлось бежать от «раскулачивания», пишет стихи, он продолжает верить в светлое будущее страны. Читателя завораживает слово поэта – исконное, чистое, глубокое. И даже пафос в его стихах мужицкий, с крестьянской верой в чудеса и культом человеческого труда, совершенно не раздражает:

Старый плотник с походкой солдата

Прокричал: «Запевай, мастера!»

И в ладонь, словно шейку гранаты,

Он зажал рукоять топора.

 

А кто в Советском Союзе не мечтал в 45 – 46 годах вырваться из разрухи и вдовьих одеяний, превратить страну в цветущий сад… Они выстрадали и Победу, и веру в лучшую жизнь.

Но не так безоблачен полёт гусей-лебедей. Одолевает чувство неустроенности, холодности русского мира, и это заложено в состоянии природы, в репликах героев стихов, в лихой браваде:

Тут не город Анжелос,

Не страна Бразилия –

Просто клунька да навоз.

Да моя фамилия.

 

Николай Тряпкин

 

***

Завивайся, берёзка.

Завивайся, кудрява.

Скоро в речке проснётся

Золотая купава,

 

Зацветёт, загорится

Да под солнышком ярым.

Закричит перепелка

Да под тем крутояром.

Завивайся, берёзка,

Заплети свои косы.

Чу! Спускаются гуси

На знакомые плесы.

 

И кого они кличут

Из-за дальнего поля?

И какие нам вести

Принесли из-за моря?

 

А кричат они — гуси —

На широких разводьях

О путях-перелётах,

О весёлых угодьях:

 

Что земля пробудилась

Для тепла и привета,

Что везде ожидают

Урожайного лета.

 

И что где-то у моря

Есть такая избушка,

А на ней примостилась

Золотая кукушка:

 

Закукует кукушка,

Глянет влево и вправо —

И в морях зацветает

Огневая купава.

 

И спешат пароходы

С наилучшим товаром,

И танцуют девчонки

Да по всем по базарам…

 

Завивайся, берёзка,

Дорогая подружка!

То кричит мое сердце —

Золотая кукушка.

 

1963

 

Горизонт

 

1

На «кукареку» плотничьей зари

Ты звонкую калитку отвори!

 

Проверь — в кармане ль трубка и табак,

Засунь топор поглубже за кушак.

 

И, вышагнув на первую ж ступень,

Прими, товарищ, непочатый день!

 

Пускай он снова будет грузноват,

Как с дота поднятый вчера накат,

 

Как из наката вытесанный брус.

Ты снова подкрути гвардейский ус

 

И у своих распахнутых ворот

Приветствуй заревой златоворот

 

Гудков к ремонту вышедших застав,

Жужжаний пасек средь медовых трав!

Пусть каждый цвет насытился вполне

Твоей же кровью, отданной весне,—

 

Ты с красною гвоздикой на груди

По желтым одуванчикам пройди.

 

2

И всякий раз, взлезая по слегам,

Ты салютуешь кепкою ветрам,

 

Выспрашивая дальних-то и знай:

«Ну, как теперь на волюшке Дунай?

 

Все тот же ль за Варшавским большаком

Бел-камень над порубанным дружком?»

 

Ты, закурив, соседу говоришь:

— А что-то вновь тревожится Париж…

 

Но почему ж с весёлым матерком

Ты вдруг о слегу брякнул кулаком!

 

Какою это радостью земли

Ресницы излучилися твои?

 

Трезвонист день. Раздёрнут небосклон.

И громкий мир лежит со всех сторон.

 

И, восходя на плотничьи леса,

Мы поднимаем кровель паруса

 

Над войнами, над пеплом и золой,

Во имя человечности простой.

 

3

Победоносцы в фартуках весны!

Мы синевою рек освежены.

 

И каждый мастер заново расцвёл

Здоровьем неба и тесовых смол.

 

Вот мы поём: «По брёвнышку! Смелей!»

И требуем размашистых кистей,

 

На счастье стран, как на карниз, кладя

Все краски отвоёванного дня.

 

Пускай без страха любит человек

Зелёную траву и белый снег…

 

О дюжий зодчий утренней зари!

Ты звонкую калитку отвори…

 

 

Август зашумел

 

Ты слышишь, батька? Август зашумел

Зелёными верхушками ракит.

Он веткой на берёзе пожелтел,

Он ласточкам о юге говорит.

 

Ты слышишь, батька? Август зашумел

Про то, что сам ты видел поутру:

Последний одуванчик облетел

За нашею усадьбой на бугру.

 

А будто бы — и ветер-то ручной

И пруд под селезнем безбурно спит…

И всё-таки — хлопочущей листвой

И парусит наш тополь, и шумит.

 

И ласточки вокруг снуют, снуют,

Заслышав дальний оклик журавлей:

Зелёный мир покинет свой уют,

Готовится сниматься с якорей.

 

Зелёный мир покинет свой уют,

Готовится сниматься с якорей.

И сизые дымки плывут, плывут

По косогорам скошенных полей.

 

Зелёный мир покинет свой уют,

Готовится сниматься с якорей…

И наши кузнецы куют, куют

Железные подошвы для саней.

 

А если так — давай, отец, и мы,

И мы своё в дорогу оснастим.

Возьми топор, поправь-ка до зимы

Колхозный склад, где жито сохраним.

 

А я наш домик обойду кругом,

Взяв паклю, конопатку и обух,

Чтоб не совал в пазы его потом

Хитрец мороз ноздрины белый пух.

 

И зазывать побаски на ночлег

Мы слепим звонкотрубный камелек.

На голубой простор весенних рек

Наш путь по вьюгам долог и далек.

 

1946

 

***

Первый снег, первый снег у ворот!

Не колышется провод лохматый.

В белый-белый зашла огород

В белой шубке отцовская хата.

 

И так весело ретушь — эмаль

Подсинила наличники снизу!

И лежит вологодская шаль

Над высокою бровью карниза.

 

Будто справилась в лыжный поход

В серебристой пороше Снегурка.

Будто сердце под пухом поёт,

А не звонкая печь-балагурка.

 

Я с обозом пройдусь дровяным

В эти дни по затихшим лощинам

И раздам перелескам седым

Согревающий запах овчины.

 

Я подъеду к речному катку

Заодно с ребятней посмеяться,

Как пристроится солнце к дымку –

За трубою в мороз отдышаться.

 

А сегодня в саду, под горой,

Знаю, пёс мой обнюхал заносы:

Не залёг ли русак матерой

В желобах водяного насоса?

 

И косой по задворкам села

Растерял второпях рукавички,

И теперь их надела ветла —

И в меху зазвенели синички…

 

Я скажу тебе светлую быль,

Если ты не прошлась по морозу,

Что горит самоцветный ковыль

На пригорках родного колхоза

 

И что самый хороший народ

Обновил первопуток мохнатый,

И я жду тебя здесь, у ворот,

Разгребая сугробы лопатой.

1951

 

***

Я живу у холодного моря,

За разводьями северных рек,

На открытом сухом косогоре,

На песчанике белом как снег.

 

У сосны, покривленной ветрами,

На последнем кругу журавлей,

За лесами, лесами, лесами,

На куличках у многих чертей.

 

Гонит море кудлатые чёлки,

Тараторит вдали катерок.

Я живу на рыбачьем поселке,

У конца всех наземных дорог,

 

У конца всех путей, у начала…

И сегодня, с проталин, вот тут,

Не сама ли весна прокричала,

Что буксиры на юг поплывут!

 

И не гложет вечерняя дума:

Далеко, мол, родимый порог…

Встречу гостя из красного чума

И разрежу стерляжин пирог.

 

А расцветку полярных сияний

Привезу я своим землякам

И рассыплю на майские ткани,

И девчонкам на ленты раздам…

 

И живу на крутом косогоре,

За разводьями северных рек,

У седого холодного моря —

Не чужой для него человек.

 

1955 

 

 

В долинах пестрели…

 

В долинах пестрели зацветшие злаки —

А мы уходили.

В просторах шумели прохладные реки —

А нас провожали.

Тревожная песня. Военные годы.

Солдатские взводы.

В долинах пестрели зацветшие злаки —

А мы уходили.

 

Над нами стояло высокое небо —

А мы не смотрели.

За нами кричали задорные птицы —

А мы не слыхали.

Тогда ведь с тобою мы были солдаты.

Ты помнишь? Солдаты.

Над нами стояло высокое небо —

А мы не смотрели.

 

В ночах загорались прекрасные звёзды —

А мы воевали.

В лугах дожидались покосные песни —

А мы умирали.

Карпатские горы, дунайские воды.

Бои, переходы.

В   ночах загорались прекрасные звёзды —

А мы воевали.

 

Но в травах горящих и в лавах кипящих

Мы к жизни тянулись

И в каждой пещере, бросаясь на зверя,

Людьми оставались.

И снилось нам это бессмертное лето

Из грома и света,

И в травах горящих, и в лавах кипящих

Мы к жизни тянулись.

 

Пускай же пестреют зацветшие злаки —

Мы все их покосим.

И что нам от крови багряные реки?

Ведь мы их не просим.

За снежные горы, за тёплые воды

Кочуйте, восходы!

Пускай же пестреют зацветшие злаки —

Мы все их покосим!

 

Переведём дыхание)

 

 

ПОДЕЛИТЬСЯ