Гебгуда – каменный аул

0
1303

Век за веком набегающие с Востока кочевники вынуждали наши древние племена из прикаспийской низменности подниматься все выше в горы.
Историческим реваншем можно назвать то, что в итоге их орды растворились где-то в Европе, а Дагестан напротив приобрел богатое культурное наследие в виде прилепившихся высоко на скалах причудливых аулов наподобие знаменитого Гамсутля.

С долей сожаления сегодня можно констатировать, что кочевники больше не докучают нам своими набегами, и смысла жить в тяжелых горских условиях многие дагестанцы уже не видят. Ну, разве что легендарный отшельник Абдулжалил по-прежнему находит одному ему понятное очарование в жизни среди развалин колонизированного им Гамсутля. Жизнь в горах тяжела. К этой истине приходишь каждый раз, когда взбираясь по извилистому серпантину, бываешь потрясен раскинувшимися вокруг грандиозными пейзажами. Потрясением для меня стало и географическое расположение родного аула Главы республики Рамазана Абдулатипова, когда я, выйдя из рейсовой маршрутки, с трудом разглядел его высоко на склоне. Меня собственно предупреждали, что от поворота районной дороги до самого аула Гебгуда порядка четырех километров ходу, но то, что эти километры будут направлены настолько вертикально, увы, не предполагал.

Пребывая уже около года в статусе корреспондента республиканской бюджетной газеты, я стоически веду среди себя борьбу с тягой к таким частнособственническим излишествам, как служебная машина и к пешим прогулкам по пересеченной местности стал относиться как к некому самоочищению на пути творческого и духовного развития. Однако географическое расположение Гебгуды меня морально сломило. Предательски ослабевшие ноги сами опустили меня на придорожный валун, сидя на котором я любовался журчащей в ущелье местной речушки и переброшенным через нее красным вантовым мостом. Этот предстоящий мне «Рубикон» оказался верховьем Аварского койсу с необычным названием Джурмут.

Фонетика наименования реки напомнило мне название расположенного в Армении бальнеологического курорта Джермук, происходящее от слова «джер», что можно перевести с армянского как «теплый». Развивая эту теорию, обнаружил в интернете, что слово «джур» по-армянски означает «вода», что с одной стороны странно, ведь Тляратинский район непосредственно с Арменией не граничит. Но, будучи выходцем из села с вполне армянским названием Сумбат, которое расположено в еще более отдаленном от Армении Кулинском районе, особо не удивился. Взаимосвязи кавказских народов в былые времена были гораздо теснее.

Спустя еще пять минут мне удалось установить этимологию названия и самого аула Главы республики. Притормозивший на мосту водитель старенькой шестерки перевел Гебгуда как «каменистая местность», связав происхождение названия с обилием валунов в окрестностях аула. «Чтобы жить в таких местах самому нужно каменный характер иметь», – подумал я, всматриваясь в суровый пейзаж.

– Тебе повезло – сегодня свадьба в Хидибе. Я туда еду. Иначе долго ждать пришлось бы, машины в ту сторону не часто бывают, – рассмеялся неожиданный спаситель, узнав историю моего путешествия. Вежливо отклонив его предложение принять участие в матримониальных торжествах начал интересоваться достопримечательностями края, который по мере подъема в гору все больше напоминал Приэльбрусье.

– Там такие же сосны растут и почти из каждой скалы родники бьют, – рассказал я водителю свое умозаключение.

– Родников и у нас много. Не зря же район называется Тляратинским. «Тляр» с аварского – это ручей, – стал объяснять он в ответ. – Но у нас не только сосны растут. Березовых лесов много, липа встречается, изредка дуб. Раньше леса много рубили, обрабатывали. В районе несколько пилорам работало, люди кустарно изготавливали мебель, резьбой по дереву занимались. Сейчас лес рубить мало где можно – закон запрещает. Да и не обрабатывает его никто, даже балки для строительства с Махачкалы везут.

– А на жизнь чем зарабатывают? – подхватываю нить беседы.

– У кого «хукуматской» работы или пенсии нет, те в основном стройками занимаются. Когда здесь в районе, когда выезжают по республике. Да и в России много наших стройками занимается. Сельским хозяйством молодежь заниматься уже не хочет. Вон поля под сено пустили, да и те не скошены.

Высунувшись из окна машины, вглядываюсь в раскинувшиеся на склоне противоположной горы террасные поля. Сегодня их правильней назвать лугами, и трава на них действительно скошена лишь частично. Печальное зрелище удивляет.

– Пшеницу сажали? – спрашиваю вновь у водителя.

– И пшеницу, и рожь, и ячмень. У нас и капуста с морковью растут, и фрукты можно выращивать. Но это ведь тяжелый труд. Многие собирательством заниматься предпочитают. Одна семья за сезон до ста пятидесяти ведер черники собрать может. Ведро по 1200-1300 рублей потом продают. Вот тебе 100-150 тысяч рублей за месяц, на которые уже можно оставшийся год как-то жить.

Получить сто пятьдесят тысяч не вкладывая ни рубля и не опасаясь потерять урожай по причине засухи или затяжных ливней – это конечно заманчиво, однако переход от интенсивного земледелия к собирательству иначе как регрессом тоже не назовешь. И тут, наверное, можно немного перефразировав изречение Рамазана Гаджимурадовича сказать: «Дагестан сегодня пребывает в первобытнообщинном строе».

В условиях отсутствия высокоорганизованного общества выживать, безусловно, бывает легче тем, кто сбился в стаю. Исходя из этого, клановость и кумовство в коридорах дагестанской власти также, наверное, должно восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Поэтому, видимо, неслучайно один из вице-премьеров республиканского правительства, рассуждая однажды о борьбе с коррупцией, и позволил себе откровенный пассаж в духе того, что коррупционеры – они все наши братья, друзья и соседи. Ну, действительно – первобытнообщинный строй ведь предполагает не только трудовую деятельность на уровне собирательства, но и крепкие семейные, родовые связи. Просто надо понимать, что одни семьи имеют возможность собирать лишь чернику в тляратинском лесу, а другие – проценты с республиканского бюджета.

То, что проценты с республиканского бюджета до Тляратинских лесов долгие годы не доходили видно не только по состоянию местных автодорог, которые практически повсеместно грунтовые, но и в целом по уровню жизни населения. В том числе и в Гебгуда, где большинство домов постройки середины прошлого века. Правда, благодаря Рамазану Гаджимурадовичу въезд в село сегодня заасфальтирован, а венчает его облицованная камнем арка в этническом стиле, что придает благопристойный вид. «Скромно, однако. В Махачкале у домов некоторых чиновников средней руки над воротами арки покруче», – отмечаю про себя, и, выходя из машины, начинаю осматриваться.

Дом главы республики, который я лет пять назад видел на фотографии в интернете, оказывается расположенным у самого въезда. За минувшие пять лет, как ни странно, он не стал краше. Не появилось ни нового флигеля, ни очередного этажа. На фоне местных коровок, пришедших на водопой к новенькому, словно дворец облицованному мекегинским камнем, роднику с красиво обустроенной поилкой для животных, дом главы республики выглядит даже немного обиженным на недостаток внимания. И только цветы в небольшом палисаднике создают ощущение, что сейчас из дома выйдет хозяин, чтобы их полить. Но вместо него из окна второго этажа выглядывает лишь стоящая на подоконнике каменная статуэтка в виде горделивого скакуна.

Мои наблюдения прерывают тихие шаги за спиной. Обернувшись, вижу скромно одетого пожилого мужчину.

«Не похож», – проносится сперва в голове.

«Нет, похож. Взгляд такой же. Просто не такой грозный», – признаю, внимательно разглядев после традиционных приветствий вышедшего мне на встречу брата Главы республики.

Абас Гаджимурадович, как и его младший брат, тоже Глава. Правда, он не покорял политических олимпов, предпочтя суетливой Москве размеренную жизнь в родном ауле. Видимо поэтому и возглавил лишь местный сельсовет. Глядя на него понимаешь, что это был обоснованный выбор. Очевидно, сказалась определенная разница в характере. В отличие от всегда полного энтузиазма, планов и идей младшего брата, Абас Гаджимурадович показался немногословным. Как гласит народная пословица: «Дурак спорит с каждым, умный – с равным, а мудрый – лишь с самим собой». Немногословность Абаса Гаджимурадович отвергла саму мысль о возможности спора.

– С дороги передохнуть надо. Покушаете, осмотрите село, потом отвечу на ваши вопросы, – коротко сказал он, и я с долей отчаяния зашагал за ним в дом. Надежда вывести его на откровенную дискуссию окончательно умерла, ведь для этого мы должны были быть хотя бы равными, а передо мною, очевидно, шел мудрец, до которого мне пока далеко.

Народная мудрость в Дагестане неоднородна. Возможно, преувеличиваю, но кажется, с годами, научился отличать прагматизм, присущий, к примеру, жителям даргинских сел от конформизма, преобладающего в том же Юждаге. При этом должен отметить, что у аварцев даже мудрость какая-то бесшабашная, в ней фатализма больше. И хоть горские адаты в Дагестане так и не переросли в философские школы, как это произошло в Азии, где конфуцианство и поныне борется с буддизмом за умы местных жителей, однако борьба персоналистов с имперсоналистами в примитивной форме сегодня активно идет и у нас в Дагестане. Каждый желающий может понаблюдать за ней в социальных сетях, просто открыв форумы, посвященные дискуссиям между сторонниками различных течений Ислама. В этой связи даже мой собственный первоначальный скепсис по эффективности в Дагестане правителя – философа, наверное, не вполне обоснован. Ведь как говорится – с волками жить…

В доме главы сельсовета меня встречают все четыре сына Абдулатипа Гаджимурадова. Изображенные в полный рост Абас, Абулмуслим, Рамазан и Раджаб стоят у сельского погоста, где собрались четырнадцать лет назад на похоронах отца. Абумуслима сегодня, к сожалению, можно увидеть лишь на картине. После продолжительной болезни он умер и похоронен рядом с отцом в Гебгуда.

Большинство, возможно, подумали, что я ошибся, исказив имя и фамилию отца Главы республики, однако это не так. Не знаю согласно какому правилу, но на заре советской власти были нередки такие казусы, когда фамилия и отчество людей в паспорте менялись местами. Оказавшись в детстве на своем родовом кладбище, никак не мог понять, почему на могиле отца моей бабушки записано Хизри Рамазанов, если она была всем известна как Хизриева Патимат Рамазановна. Поднявшись после обеда на кладбище в Гебгуда, прочел на скромном каменном надгробии то, что и ожидал. Резная надпись на аварском гласила: Абдулатип – сын Гаджимурада.

Выкрашенные в зелёный цвет надгробия на могилах членов семьи Абдулатиповых скромно укрыты от людских глаз молодыми деревьями. Перед ними столь же скромная каменная скамья со сколоченным из обыкновенных досок сидением. Нет ни мавзолеев, ни золоченых куполов, так полюбившихся в последнее время потомкам «выдающихся государственных и политических деятелей». И лишь добротная ограда кладбища, созданная на средства Рамазана Гаджимурадовича, ненавязчиво напоминает о его заботе. Причем заботе обо всех. Этакая очередная победа общего над частным в отдельно взятой личности. Пускай и с горьким привкусом.

Выйдя с кладбища с другой стороны, смиренно пропускаю насупившегося молодого бычка, который в сопровождении небольшого стада направляется на водопой к своей величественной поилке у вышеупомянутого мною родника. Уважение к родникам, понимание их общественно важного статуса, издревле присуще всем горцам, поэтому и желание Рамазана Абдулатипова облагородить сельский родник, не превознося при этом памяти своих родственников, вызывает особое уважение.

Сразу за родником упираюсь взгллядом в побелку стен сельской мечети, также возведенной на средства Главы республики. В ее небольшом дворике зазывно раскинула ветви молодая яблоня, словно приглашая сорвать сочный плод. Уговорила, срываю сразу парочку и, наслаждаясь их необычным вкусом, вновь спускаюсь к дому Рамазана Гаджимурадовича.

«Чудно, однако. Весь аул-то считай пару домов. А я-то думал, что у нас село маленькое», – проносится в голове, когда сбежав вниз по склону, вновь встречаю Главу села. Он ждет меня на годекане. Добротные скамьи без спинки выстроились вдоль балюстрады у обрыва, позволяя сесть лицом в обе стороны. Повернувшись в одну сторону можно обсудить последние сельские новости. Пересаживаясь задом наперед, становишься зрителем, имеющим возможность понаблюдать за волейбольными матчами, которые регулярно проходят в селе.

Обустроенная чуть ниже по склону и нависающая над самым обрывом волейбольная площадка с искусственным покрытием поражает. Ограждающая ее металлическая сетка в полуденный зной почти не видна, поэтому выходить на нее страшновато. «Одно неосторожное движение и полетишь в бездну» – шепчет напуганный инстинкт самосохранения, но восторженное сознание так и рвется отбить в прыжке воображаемый мяч.

– У нас тут все волейболисты. И все играют, когда Рамазан приезжает. Даже те, кто не хотят, – шутит Абас Гаджимурадович, заметив мой восторженный взгляд.

– Так у вас тут все, наверное, родственники. Село ведь небольшое, – шучу я в ответ.

– Вообще-то в наш сельсовет входит восемь аулов, хотя все они действительно небольшие, – отвечает он на мой вопрос. – Но при этом вся необходимая инфраструктура у нас есть. И школы и библиотеки. Только ФАПов три штуки. Есть и свой краеведческий музей. Он здесь – в Гебгуда, – улыбается Абас Гаджимурадович, показывая рукой на стоящую рядом с волейбольной площадкой сторожевую башню.

– Сейчас придет заведующая музеем, принесет ключи. А мы пока осмотрим окрестности. Вот это наш талисман, – с улыбкой опережает он возможный вопрос, когда у калитки, ведущей к башне, нас встречает гипсовый ослик. – Мы о нем заботимся, а он стережет наш аул. А на случай беды у нас башня для защиты. Рамазан ее восстановил. На первом этаже музей, на втором библиотека.

Подошедшая женщина приносит ключи. Развешанная на стенах первого этажа старинная домашняя утварь заслоняет главный экспонат – деревянный памятник русской учительнице, который, чтобы защитить от непогоды, установили внутри здания. Подвиг этой женщины мне, как человеку другого поколения, который к тому же никогда не жил в горах, до конца не понять даже несмотря на то, что эта тема для меня не пустой звук. Грандиозный проект по увековечиванию памяти русских учительниц уже несколько лет реализуют дагестанские общественники. Небольшое участие в претворении в жизнь ее замысла принял и я, помогая в прошлом году составить заявку на грант Президента России. Заявка была одобрена и уже в скором времени в свет выйдет объемный двухтомник, рассказывающий о судьбах русских учительниц, приехавших в начале прошлого века в Дагестан, чтобы учить местных детей. Думаю, что Рамазан Гаджимурадович не обойдет своим вниманием презентацию книги, ведь возможно та самая увековеченная в дереве русская учительница и разбудила в будущем Главе республики тягу к знаниям.

Любовь Рамазана Абдулатипова к знаниям наглядна на втором этаже башни. Расположившуюся здесь библиотеку можно было бы назвать личной, если бы на письменном столе не лежала раскрытая книга отзывов. Среди множества благодарственных записей решаю оставить и свой автограф. Подписавшись, с недоверием спрашиваю: А прочтет?

– Обязательно прочтет. Всегда читает, – смеется в ответ Абас Гаджимурадович, и мы спускаемся вниз. Впереди меня ждут шесть часов обратного пути и я, попрощавшись, сажусь в попутную машину до Тляраты. Уже по дороге в Махачкалу узнаю от коллеги о предложении Главы республики нашему коллективу провести товарищеский волейбольный матч с командой его Администрации.

– Ну, если играть, то только в Гебгуда – там все волейболистами становятся, – вношу я встречное предложение.

ПОДЕЛИТЬСЯ